Бердичев Ленд - сайт свободного общения. Новости, доска объявлений, знакомства, каталог предприятий, работа, чат, форум, фотогаллерея.

Фридрих Горенштейн

Лично я больше всего читал в перестройку. В то время мы все много читали: так надоела цензура, что глотали все подряд. Бойко написанная повесть о злоупотреблениях могильщиков печаталась в ведущем «толстом» журнале и становилась литературным и общественным событием. В свежих номерах «Нового мира» или «Знамени» появлялись имена, знакомые кому по самиздату, кому по рассказам приятелей. Имени Фридриха Горенштейна среди них не было — его мало кто знал даже понаслышке. Те, что постарше, успели прочитать повесть «Дом с башенкой» («Юность», 1964, N6); и уж совсем немногие знали фамилию сценариста «Соляриса» и «Рабы любви».

В перестроечные журналы Горенштейн так и не попал. Его трехтомник вышел в издательстве «Слово» только в 1992 году, уже после того, как в 1989-м бестселлером самой читающей в мире страны стала брошюрка на газетной бумаге «Похождения космической проститутки» и выяснилось, что разные люди читают разное.

А может, даже и неплохо, что Горенштейна напечатали так поздно. Великий — без преувеличения — роман «Место», появись он в печати на пару лет раньше, был бы воспринят, наверное, как эпопея о тайнах советской истории. Советские 60-е: подпольные антисталинистские и сталинистские группировки, кровавые народные волнения с сильным антисемитским акцентом, террористы-самоубийцы, русский фашизм… Тем не менее, довольно быстро становится ясно, что «Место» («политический роман», по определению автора) — не антисталинская и антисоветская агитка, а историко-философская эпопея (a la «Война и мир») и одновременно роман-предупреждение (a la «Бесы»). А «Искупление» — не повесть о зверствах фашистов на оккупированной Украине, а шекспировская трагедия о любви и смерти. А «Псалом», сюжетная канва которого напоминает «Мастеру и Маргариту» (представитель потусторонних сил зла ходит по советской земле и карает грешников), на самом деле — попытка Евангелия.

«Отец, — сказала пророчица Пелагея, — а как же спастись гонимым, как спастись тем, кого ненавидят?»

Ответил Дан, Антихрист:

«Для гонителей Христос — спаситель, для гонимых Антихрист — спаситель».

(«Псалом», роман, 1975).

Вслед за изданием трехтомника был перерыв в десять лет. Горенштейн жил в Германии (куда эмигрировал в 1980 году после публикации его повести «Ступени» в альманахе «Метрополь»), писал романы, киносценарии и публицистику. В 1992 году на волне читательского интереса «Место» выдвинули на соискание первого «Русского Букера», но премии роман не получил. Горенштейна печатали в Германии и во Франции, а в России его книг почти не было. Только в 2001 году «Эксмо» переиздало «Псалом», вошедший до этого в трехтомник 1992 года. Писатель объяснял то, что его игнорируют на Родине, интригами недругов из числа влиятельных «шестидесятников».

Может быть, кто знает… Горенштейн был «неудобным» человеком с трудным характером, довольно нестандартными и при этом глубоко продуманными взглядами (лютый антикоммунист и антифашист — но не либерал, глубокий религиозный мыслитель, писавший и о Христе, и о ветхозаветном Б-ге такое, что не всякий верующий выдержит). Жил он неуютно: в Москве скитался по чужим углам, ощущая себя гениальным бердичевским провинциалом среди столичных посредственностей («Мне не давали жить два врага — правительство и либеральная интеллигенция», — говорил он); в Берлине крутился в узкой эмигрантской компании, печатался в эфемерных журналах и жаловался, что «Берлин — не литературный город».

Лишь после смерти Горенштейна (он умер в 2002 году) в Москве пятитысячным тиражом вышла небольшая книжка — сборник «Шампанское с желчью» (ОГИ, 2004 г.).

«Я вообще детали и подробности в человеке люблю больше, чем самого человека в целом».

(«Попутчики», роман, 1983).

Похоже, многие Горенштейна не знают до сих пор. Михаил Веллер в сборнике эссе «Долина идолов» заметил вскользь: «Фридрих Горенштейн, из поволжских немцев» — такое можно написать, только не прочитав у писателя ни строчки. Горенштейн родился в Киеве в 1932 году, вырос (после ареста и гибели отца, войны, эвакуации, смерти матери, детдома) у родственников в Бердичеве, но дело даже не в этом. Достаточно открыть любую страницу любого его произведения — я не преувеличиваю нисколько, — чтобы понять: такое мог написать только еврей. Даже в вещах, где еврейская тема не играет большой роли (скажем, «Куча» или «Ступени») — обязательно: эпизод «народного антисемитизма», побочный персонаж-еврей, упоминание. Не говоря уж о романах «Псалом» и «Попутчики» или пьесе «Бердичев» с ее «еврейскими» речевыми перлами: «Ну так пусть он-таки уйдет… Пусть он уйдет, так они тоже уйдут… — Ты какая-то малоумная… Как же он уйдет, если они дерутся?» Вообще, иногда кажется, что этого писателя по-настоящему интересовали очень немногие темы: евреи, Россия, христианство, евреи, человеческая жестокость (и Холокост как пример ее), тоталитаризм, антисемитизм, Б-г, евреи. Примерно те же сюжеты, что волновали Достоевского (с поправкой на XX век).

Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, как известно, евреев не любил. История литературы над ним посмеялась: главный (по-моему, чуть ли не единственный) его последователь в русской литературе XX века — Фридрих Горенштейн. Последователь-полемист, автор пьесы «Споры о Достоевском». Последователь-верный ученик, умевший, как Достоевский, изображать зло и злодеев с очень близкого расстояния: так, как их видят жертвы. (Один эсэсовец в «Попутчиках» чего стоит!) Горенштейн всегда смотрит на конкретные события истории (Холокост, голод на Украине в 30-х годах, сталинские репрессии) sub specie aeternitatis — но, как и у Достоевского, это отнюдь не означает бесстрастия. Горенштейна не стоит листать на ночь — он не щадит ваши нервы.

«Императора Петра Первого не стало, да страх его остался».

(«Детоубийца», пьеса, 1985).

Меньше всего Горенштейн был еврейским националистом. В Израиле он не бывал и его не любил: «Там меня не издают». Это не совсем правда: его произведения печатал тель-авивский журнал «Время и мы», в частности, в 1988 году там впервые появился отрывок из «Места». Но на иврит Горенштейна не переводили (в отличие от французского, немецкого, английского и венгерского).

«Величайшее благо человека — это возможность личного обособления от того, что ему неприятно… Но личное обособление возможно только тогда, когда нация скреплена внутренними связями, а не внешними загородками. Русский может лично обособиться от неприятных ему русских, англичанин — от неприятных ему англичан… Но для евреев это вопрос будущего».

(«Бердичев», пьеса, 1975).

Не жаловал он и еврейскую прессу — со скандалом потребовал забрать из его дома номера киевского журнала «Егупец», привезенные в подарок кем-то из друзей. (Позднее, в 2004 году, именно в этом журнале вышел его роман-киносценарий о Тамерлане «Сны Тимура».) Еврей Горенштейна — это еврей диаспоры, точнее — российский еврей, еще точнее — советский, построивший себе из обломков великой древней культуры убогую хижину, чтобы переждать в ней историческую непогоду (сравнение из пьесы «Бердичев»). Но за ближневосточной политикой писатель следил пристально и за две недели до убийства Рабина напечатал в израильской газете «Вести» статью с осуждением его политики.

«Мы должны стать второстепенной державой, в этом наше спасение». («Место», роман, 1972-76).

Читать Горенштейна во всех отношениях нелегко. Прежде всего, нелегко найти его книги — трехтомник 1992 года стал букинистической редкостью, других книг, как уже было сказано, немного. Лучшая библиография писателя в Интернете — в библиотеке А. Белоусенко. Подборку воспоминаний опубликовал в 2002 году «Октябрь». Существует книга о Горенштейне, написанная его берлинской знакомой М. Полянской — издателем журнала, в котором Горенштейн печатал свою публицистику. Эту книгу («Я — писатель незаконный») ругали и еще будут ругать за субъективизм и неточности, но будем благодарны автору — она была первой и пока единственной.

Читать Горенштейна нелегко, но, мне кажется, нужно. Он был великий литературный мастер (слово, повторяющееся во всех воспоминаниях о писателе) и оригинальный мыслитель, знавший, казалось, о Б-ге и мире что-то такое, чего не знал никто. В перестройку все мы много читали, но мало что из этого я потом перечитывал. А вот Горенштейна — не раз.